ИВКИН ЭДУАРД
О РИСКЕ
Конец девяностых годов. Это было время, когда государство вспомнило, что офицеров надо хоть слегка кормить, но денег на керосин и тем более на командировочные расходы не хватало. Мы уже сороковые сутки в командировке на Дальнем Востоке. Сидим в Новосибирске, на пути к дому. Командировочные закончились еще в Центральной Угловой, в середине командировки. Канистра из резерва штурмана пуста, лица родного экипажа до тошноты друг другу надоели. Нас уже третьи сутки никто в европейской части России не берет, и главная проблема – нет керосина! И вот нас берет Оренбургский полк, полк братской дивизии ВТА. Все рады, кроме штурмана. Выдает он нам: «Командир, не долетим – топлива не хватит!» Командир: «Сколько не хватает? Штурман: «Шестьсот килограмм». Командир подумал и выдает: Будет тебе шестьсот килограмм... Пока шли к диспетчеру, штурман весь изнылся об опасности перелета, о ветре, о перегрузе. На что ему командир выдал: На панель ТЫ пойдешь?! Экипаж я кормить с каких … буду?
Ну, в общем, штурман сломался. Запустились от АПА, причем один движок, и на исполнительный старт, перед полосой запустили второй, и сразу на взлет. Метео нам выдало, что до удаления сто от Новосибирска будет встречный ветер, а потом попутно-боковой. Но, как всегда, метеослужба ошиблась… Но главное, штурман от волнения блуданул и направил нас северным коридором, что на пару сотен километров дальше. На подлете к Оренбургу загорелись красные лампы аварийного остатка. Командир командует борттехнику: «Вырубай правый движок!» Бортовой, расширив глаза, выполняет приказ. Командир запрашивает дежурного летчика разрешение на посадку с прямой (то есть не строя предпосадочную «коробочку»). Время три часа утра, и РП дает добро. Посадка, и на пробеге вырубается второй движок! Самолет ныряет в ближайшую рулежку, и мы останавливаемся…
Тот же экипаж, тот же самолет, но летим мы из Васькова, что под Архангельском. Подсаживают нам двух полковников, летчиков-инструкторов из Москвы. Все хорошо, летим. Попутчики в папахах обсуждают полеты за чашкой коньяка… Подходит к концу второй час полета, чувствую, что-то не так: в кабине суета. Накинув телефоны на уши, понимаю, что загорелась лампа «СТРУЖКА В МАСЛЕ». Командир вырубает двигатель, дает команду штурману рассчитать путевую, вес и все, что полагается, чтоб принять решение – идти дальше домой или на вынужденную посадку на ближайший аэродром. Принимает решение – идем домой. Тут господа полковники, разгоряченные виртуальными полетами и коньяком, решили оценить красоту вечернего неба с борта АН-26. И «приятно» удивляются, видя безжизненно повисший винт правого двигателя. Скажу честно, это довольно грустная картина. Мало что винт стоит как вкопанный, так еще на нем образовалась снежная борода. Полковники в панике бросаются в кабину. И требуют объяснения у командира, напирая на то, что они полковники и летчики-инструкторы. Командир их долго не слушал, и приказал покинуть кабину. А те давят авторитетом... В то время летал с нами радистом «мальчик» ростом чуть больше двух метров и с кулаками размером с пивную кружку. (С летной фамилией Крылышкин.) Командир по СПУ приказывает ему, как он говорил, при свидетелях и под запись на магнитофон: «Радист, выкинь их из кабины к едрене фене, разрешаю силой!» Радист, добрейшей души человек, хотел все сделать полюбовно. Но не тут-то было – полковники давят... И тогда радист с размаха первому в лоб – тресь! Нокаут. Второй с воплями: «Уволю!» – ретируется в салон…
Мы спокойно дотянули до дома. Надо был видеть, как господа полковники через несколько дней извинялись перед экипажем…
А мы своему командиру всегда верили.
