Вот хочу предложить ещё один рассказ Леймана, из тех, что у меня набраны. Посвящён начальнику 25-й Пех. дивизии генералу Пневскому, бывшему одно время начальником Виленского пехотного юнкерского училища.
Есть моменты из жизни юнкеров училища.
Рассказ был напечатан в книге “На службе Отечества” (автор-составитель Шайдицкий В.И. – Сан-Франциско. 1963 г.)
ДО И ВО ВРЕМЯ РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ
Под конец прошлого века, полковник Пневский был начальником Виленского Военного училища. Из рассказов офицеров, которые в эти годы были юнкерами, видно, что ген. Пневский был очень строгий, требовательный и нередко жесток и придирчив. Будучи начальником училища, он не пользовался у юнкеров симпатиями из-за своей строгости и жестокости, почему юнкера не любили и не уважали его, а только боялись. Он смотрел на юнкеров исключительно как на нижних чинов и за время начальствования создал в училище очень строгий режим и не поднял престиж юнкеров.
Года за два до Русско-Японской войны, он, уже в чине генерал-лейтенанта, был назначен начальником 25 пех. дивизии. Его ещё не было в Двинске, но Двинский гарнизон уже знал о том, что он принимает 25-ю дивизию, а потому, те кто был его юнкерами, рассказывали своим сослуживцам о нём, и один из офицеров говорил, что ген. Пневский наводил такой страх на юнкеров, что этот страх не покидал их и тогда, когда они были уже офицерами. Сам рассказчик, будучи уже офицером, участвовал на окружных офицерских съёмках, которыми руководил ген. Пневский. Увидя, что генерал направляется к нему, он, не желая с ним встречаться, спрятался в железнодорожную сторожку и это похоже на правду, так как в Двинске некоторые офицеры, желая избежать встреч с начальником дивизии, прятались в магазинах.
В Лифляндском полку служил полк. Балтазар Устинович Матусевич, который вспоминая свои юнкерские годы, рассказывал нам, что придирчивый начальник училища часто приходил в зал на урок танцев и, подойдя к первому попавшемуся юнкеру, заявлял: “Я ваша дама”. Нередко после половины тура вальса с такой дамой, бедный юнкер 2 или 3 воскресенья оставался без отпуска, что заставляло юнкеров избегать танцев с опасной “дамой”. В то время было много юнкеров, которые не любили танцы. Что было делать юнкерам? Ген. Пневский носил модные ботинки с узкими носками, и юнкера знали, что у него есть “любимые” мозоли, а потому юнкер Матусевич решил отбить охоту у начальника училища танцевать с юнкерами. На первом уроке пригласил его на вальс, тогда танцевали вальс в 2 па, но не успел юнкер Матусевич сделать и четверть тура, как ген. Пневский бросил своего кавалера и хромая, покинул зал и больше на уроки танцев не появлялся. Спустя много лет, принимая 25-ю дивизию и обходя роты Лифляндского полка, ген. Пневский остановился перед шт.-капитаном Матусевичем и, пристально посмотрев, сказал: “Это тот юнкер, который не умеет танцевать?”. “Так точно, Ваше превосходительство, и теперь не умею” – бойко ответил шт.-капитан Матусевич. Ген. Пневский был католиком, и в одно утро, проходя по спальне, увидел лежащего в неурочное время на койке юнкера, который увидев начальника училища, быстро вскочил и вытянулся. “Почему вы лежите?” – спросил ген. Пневский. “Православный!” – громко и браво отчеканил юнкер. “А! Лежите, лежите” – сказал генерал и быстро ушёл в соседнюю спальню, но спохватился и вернулся к юнкеру, но юнкера уже не было в спальне, и вообще долго этот бравый юнкер не попадался на глаза начальнику училища. И только на каком-то экзамене он, узнав юнкера, сказал членам экзаменационной комиссии: “Он православный, и я прибавляю ему – 2 балла”, и юнкер экзамен выдержал.
Приняв дивизию, генерал Пневский делал инспекторский смотр Лифляндскому полку. Рота, где я имел честь служить вольноопределяющимся, для смотра была одета в обмундирование 1-го срока, имея шинели внакидку с застёгнутыми на крючках воротниками. От тугих воротников мундира и шинели, духоты и нафталина, я пошатываясь стоял, собрав все силы. Ген. Пневский, подойдя ко мне, положил обе руки на мои плечи и сердито сказал: “Закрой рот и сожми носки”. Я моментально закрыл рот и поэтому на его вопрос: “Как фамилия?” я ничего не ответил. Сжав носки, я почувствовал его ступню. Когда ротный командир назвал мою фамилию, то ген. Пневский протяжно и как то значительно произнёс: “Лаймон”. И всё время, в дальнейшем, он так неправильно называл меня и моего брата. Ген. Пневский не любил и преследовал тех, кто пил вино, водку и вообще спиртное и относился к пьющим офицерам сурово и часто несправедливо.
В мирное время в Двинске, не выказывая особой любви к строевой и полевой службе, ген. Пневский в войну в Манчжурии имел отличного начальника штаба, ген. шт. полковника Геништа и хороших командиров полков, удачно, толково и разумно командовал дивизией и неоднократно в боях выказывал настойчивость, храбрость и дерзновение. 97 полка – герой полковник Молотков, Эммануэль и Ф.-Викен, 98 полка – полк. Адариди и Филимонов, 99 полка – Шнейдер, 100 полка – Князь Гедройц, 25 арт. бригады – ген. майор Чеурнов. Во время войны проявил большую заботу о солдате и строго требовал эту заботу от офицеров дивизии и был не скуп на награды, хотя оставался грубоватым. Генерала Пневского не любило его начальство за самостоятельность, упрямство и резкость. Дивизия в войну, если не полюбила ген. Пневского, то, во всяком случае, свыклась с ним, привыкла к нему и оценила его как боевого и заботливого начальника. На войне хозяйственная часть дивизии была выше отличного.
Приведя благополучно в 1906 году дивизию в Двинск, ген. Пневский был вызван в С.-Петербург, где благодаря разным интригам, каким-то старым счётам, к сожалению дивизии, принуждён был уйти в отставку. И не редко в те годы, когда в нашей Армии, после Русско-Японской войны, проводились новшества, в дивизии, среди тех офицеров, которые горели душой за интересы Армии, высказывались сожаления по поводу того, что в дивизии нет боевого начальника – ген. Пневского. Под командой ген. Пневского полки славной 25-й дивизии и 25 артиллерийская бригада золотыми буквами вписали в военную историю: “Мукден”, “Телин”, “Юхуаньтун” и “Сипингай”.
Ген. Пневский сам не пил водку, которую называл “муть”, и строго преследовал тех, кто пил её. Однажды произошёл невероятный случай. В один морозный и ветреный день, я, как ординарец от полка, дежурил при штабе дивизии. Под вечер вышел на крыльцо начальник штаба полковник Геништа и крикнул очередного ординарца. Я был на очереди, а потому явился к полковнику. “Отвезите секретный пакет командиру 10-го корпуса ген. Церпицкому”, – и рукой указал направление. Стало быстро темнеть, усилился ветер и начался густой снегопад. Я быстро сбился с дороги и стал, замерзая, блудить по темноте ночи. Сильный и умный конь “Попка”, которому я отдал повод, постоял, постоял и спокойно пошёл через снежные бугры, канавы и колдобины. Куда он шёл? Чувствуя, что я замерзаю, я молился Богу и тревожился тому, что не выполнил приказания. Пакет был у меня на груди под шинелью. Под утро “Попка” доставил меня обратно в штаб дивизии. С тревогой и тяжёлым чувством, явился я начальнику штаба. За перегородкой спал ген. Пневский. Услышав мой доклад, начальник дивизии крикнул мне: “Поди сюда”. Я, дрожа от холода и страха за свою военную карьеру, переступил высокий порог и отчётливо остановился перед грозным начальником. “Замёрз?” “Так точно, промёрз Ваше Пр-во”. Генерал, сидя на походной кровати, достал из корзиночки бутылку с водкой и, налив “мути” три четверти стакана, подал мне, рявкнув: “Пей!”. Дрожащими руками я взял стакан и в один приём опрокинул “муть” в своё молодое солдатское горло. “Иди спать” – приказал генерал мне, принимая от меня пустой стакан. Поблагодарив генерала, я ушёл. Ни одного слова упрёка, замечания и недовольства, я от грозного начальника не слышал, чем очень был поражён. Спустя несколько дней после этого, я узнал, что генерал был недоволен тем, что начальник штаба послал меня одного вместо того, чтобы послать двух конных.
Он умел награждать чинов своей дивизии, и в этом отношении не был скупым. Несмотря на все отговорки начальника штаба и других начальников, которые отлично “знают” военные законы, он за боевой подвиг представил моего старшего брата Анатолия, который был вольноопределяющимся в 100 Островском полку, не в прапорщики, а прямо в подпоручики, написав в ставку генералу Куропаткину не представление, а “требование”. Я тоже получил офицерские погоны благодаря его ходатайству.
В 1907 году, уезжая из С.-Петербурга, на перроне Варшавского вокзала я ожидал отхода поезда на юг. Оглянувшись, я увидел ген. Пневского, который подойдя ко мне и взглянув на меня, спросил: “Лайман?”. Всю дорогу до Двинска генерал спрашивал о дивизии. Уйдя в отставку, он жил в Вильно и был председателем общества “Виленцев”, которое существовало при училище. Будучи в Вильно в 1915 году, я в вестибюле училища встретил генерала, который долго и подробно спрашивал меня о своей боевой и славной дивизии. И теперь, спустя много, много лет, я очень сожалею, что этот энергичный, суровый и умный генерал в тяжёлые для России годы и в проклятый год не состоял на действительной службе. Из своего многолетнего служебного опыта считаю, что в тысячу раз приятнее и полезнее служить под командой строгого начальника, чем под командой мямли. Какова судьба его?
Заканчивая свои скромные воспоминания о ген. Пневском, я высказываю ему свою благодарность за себя и за брата Анатолия, хотя грубость его я не оправдывал, не оправдываю и теперь. Кто без минусов? Один Господь без греха!
Старый Лифляндец – капитан Лейман
